Фильм кончался. Сейчас в кадре тарахтит мусоросборник с крутящимся барабаном. Все. А потом был взрыв гексогена, тротила, был атомный гриб и смерть всего живого. Была мама.

- Вон! - сказал ее голос. - Вон!

Интересно, как давно она стояла в дверях? В огромной мятой ночнушке с полинялыми розами ткани.

- Кажется, я люблю твоего сына, - смеется Дина. - Как в старой песне. Она нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь... Прости и смирись... Он вырос, и он прекрасен.

- Вон! - повторяет мать. Но это совсем другое "вон". Это уже патрон без пули, пчела без жала. Это форма без содержания. И мама понимает это и уходит как-то очень старо, чтоб не сказать - по-старушечьи.

"Она сказала "люблю", - думает мальчик, - или это мне послышалось... Послышалось... Потому что это не может быть правдой..." Но это не главная его мысль, главная - ему стыдно. Стыдно перед мамой, стыдно, что он забыл, как она близко... Любовь не побеждает стыд, она его как бы подчеркивает, обводит ярким цветом, и нате, вот вам - цветок с жгучей серединой стыда и сполохами вокруг.

- Она успокоится, - говорит Дина. - Все матери проходят через это. Она нас простит...

- Нет, - говорит мальчик. - Я ее знаю.

- Но ты ни в чем не виноват перед ней! Ни в чем!

"Это неправда", - думает он.

В голове звук мусоросборки с крутящимся барабаном. В барабане мамина линялая ночная рубашка. Кажется, он тихонько вскрикнул и зажал рот, боясь, что появится отец, но залаяла собака.

- У вас собака? - спросила Дина. - Я не знала.

- Нет, она просто пришла, - отвечает он.

- Запомни этот день, - смеется Дина. - К тебе в одну ночь пришли женщина и собака. Ты не бойся. Мать есть мать. Обычно они это не видят, но все равно узнают, догадываются. Твоя - увидела.