- Там были спасатели! - говорит он сейчас. Через сто лет.

Мама недоуменно смотрит на него.

- В Анапе, - объясняет он ей. - Я вспомнил.

- Что ты еще вспомнил? - спрашивает она.

- Хлорку. Там воняло хлоркой, как у нас сейчас.

- Дезинфекция. Тогда в Анапе была дизентерия, и мы быстро уехали.

Это неправда. Они были тогда два месяца. Он, конечно, не помнит сколько. Но он слышал тысячу раз, как у него была пневмония и мама плюнула на собственный отдых и повезла его на целых два месяца в эту тмутаракань без удобств и всего прочего (одним словом, курсовка) и укрепила ребенка, и с тех пор - тьфу, тьфу! Концы с концами не сходились.

- Ты собрал то, что тебе нужно? - спрашивает мама. Он ничего не собрал, потому как ему нужен телевизор, видюшник, музыкальный центр, но это ему брать не разрешено. На даче додыхает старенький "Рекорд", который ловит только второй канал, и плейер, который был ему подарен на десятилетие и на всю оставшуюся жизнь.

Что он будет там делать? Он представил, как дачная молодежь начнет тянуть его выпить, хуже вкуса спиртного он не знает ничего. Но тамошний народ может вполне прибить за такие несовременные соображения. И травку он не любит, у него сразу закладывает нос, и он начинает жить с открытым ртом, становясь самому себе омерзительным. Его за все это не любят. Он годится только для игры в настольный теннис и - попинать мячик. И еще у него есть гитара, даже две, и старенькая органола.

Они (не он), другие мальчишки, любят собраться и на их территории корчить из себя группу игрецов. Ломаются, выгибая спину, чтоб гитара взмывала вверх, ноги ставят на пни, чтоб торчало голое колено из модно порванных джинсов. И дурьи вопли летят в небо с дурьими словами. Он говорил им: "Давайте возьмем текст у Окуджавы или кого еще, тогда, может, и музыка придумается". Ну что ты! Они сами с усами. Они не пальцем сделаны, а значит, не хуже Окуджавы, этого сто лет назад умершего маломерки.